Newsletter

Stay informed on our latest news!

"Kolm õde" ja tšehhovlikud solvumised/«Три сестры» в Драме и чеховские обиды (PM)

20.02.2012

„KOLM ÕDE“ JA TŠEHHOVLIKUD SOLVUMISED
Jelena Skulskaja

Tõlkinud Maia Soorm

Tšehhov on öelnud: laval inimesed söövad lõunat, joovad teed, aga samal ajal otsustatakse nende saatus. Ja valetas. Ei, saatuseid otsustatakse küll, aga isegi teed ei jooda.
Väsimus, ärritav nälg ja kirvendav janu, mida on võimatu kustutada – sest otsustamisel on saatus ning pole aega pisiasjade jaoks – muutuvadki just nendeks pisiasjadeks, mis annavad lõpliku hoobi. Võimalik, et just nii oli see Tšehhovi endaga – haige, hoolitsusest ilma jäetud, dieetidest kurnatud.
„Kolmes ões“ tuuakse kingituseks samovar, laudki on juba ammu hommikusöögiks kaetud, aga Veršinin aina korrutab: „Juua tahaks. Ma jooksin teed.“ Ja siis veel: „Ma pole täna lõunat söönud, hommikust saadik pole midagi söönud“. Ja veel lehekülg hiljem: „Teed tahaks. Pool elu tassikese tee eest. Hommikust saadik pole midagi söönud“.
Ja kui talle siis viimaks ometi teed antaks, vastab ta: „Ma ei jää teed jooma“. Tähendab, asi pole siin loomulikult mitte söögis kui seesuguses, vaid nälja ja janu metafooris.
„Kolm õde“, mille on lavastanud H. Toompere jr Eesti Draamateatris, on selle Tšehhovi ehk kõige tähtsama metafoori arvesse võtnud ja just toidule üles ehitanud lavastuse parima tegelaskuju Andrei Prozorovi, tehes selle „eriliselt maitsvaks“ M. Malmsteni esituses.

Armastuse janu

Rasvunud, hingeldav, jalga liipav Andrei – kolme õekese ainus vend – sööb pidevalt, sööb hoolikalt, ei sugugi ahnelt, kühveldades suhu pisikesi tükikesi. Laup kattub higiga – aga tema sööb, naine petab – aga tema sööb, sööb öösel taskulambi valgel… Nii nagu toit ei kustuta nälga, nii ei too küllastust ka elu.
Üheselt on kogu see etendus elust, mis ei suuda mõtestatusega küllastada inimese olemust ega kustutada tema vaimset janu.
Mind on alati segadusse ajanud „Kolme õe“ finaal. Irinale teatatakse, et just äsja on duellil tapetud tema peigmees ning juba järgmises repliigis, – midagi lahti mängimata, midagi läbi elamata – juba ta filosofeerib: „Tuleb aeg ja kõik saavad teada, milleks see kõik, milleks need kannatused…“ Ja Olga lisab: „Muusika mängib nii rõõmsalt, et tahaks elada!“
Selle vastuolu lahendavad erinevad lavastajad eri moel. Mulle näis ülimalt huvitav vastus, mille andis H. Toompere jr: õed ise ei armasta kedagi, nad pole võimelisedki armastama, nad vaid piinlevad selle janus – sestap neid keegi ei armastagi.
Olga (Kersti Heinloo) ärritub ja karjub õdede peale, õigustades oma käitumist väsimuse ja peavaluga.
Maša (Merle Palmiste) petab oma tahtejõuetut, igavat, silutud, väljakannatamatult magedavõitu meest (Taavi Teplenkov) ju õigupoolest samasuguse mageda, tahtejõuetu lobamoka Veršininiga (Jan Uuspõld). Armuke ja mees on sarnased, ühe juurest teise juurde visklemisel polegi nagu mõtet. Nad mõlemad on niivõrd inertsed ja passiivsed, et Maša asemel, kes nad mõlemad on kätte saanud, võiks küll praktiliselt olla iga naine. Ka Kulõgin, nagu ta ise tunnistab, oleks võinud abielluda ükskõik millise õega. Ja ka Veršinin on juba teist korda abielus. Oleks Maša vaba ja ilmutaks ta pisut rohkem energiat, oleks vaene Veršinin kogu oma ülejäänud elu filosofeerinud ja teed palunud just tema kodus…
Irina (Marta Laan) on ülepea asendanud oma musikaalsusega mistahes muud örnemad tunded. Ja tema lubadust abielluda Tusenbachiga (Hendrik Toompere jr jr) võiks seletada pigem huku eelaimdusega (– noh, teadagi, seda karikat mina küll põhjani jooma ei pea).
Kogu etenduse vältel seisab laval punane mootorratas. Selge, et keegi sellega kusagile ära ei sõida. Aga teda võib edukalt kasutada kušeti või lapsevankri asemel. Mootorratas on osake interjöörist, mis on kaotanud oma esialgse olemuse ja koduseks tehtud vastavalt asjaoludele. Kunstnik on Ervin Õunapuu.
Kogu lavastus on suisa läbi imbunud närviliste, rahuolematute, oma õnnejanu tõttu peaaegu kurjade naiste energeetikast. Mehed ei suuda neile midagi anda peale oma vatist alandlikkuse, mittevastuhakkamise, mõttetu lobisemise.
Ei, tõsi ta on, sõjaväelased veel suudavad end vähemalt täis kaanida, laamendada, mööblit lõhkuda, isegi tulistada, tanksaabastega trampida, meremehe ihupesus laua taga räusata. Aga armastuse ja kirega pole sel vähematki pistmist.
Tulistamine ja julmus ongi tihtipeale just meheliku jõuetuse ja elu ees hirmu tundmise ilmingud.

Kuri hüsteeria

Ülim, peaaegu kliinilise hüsteeria tase on omane Natašale (Liis Haab). On ju selge, et ta abiellub Andreiga ilma armastuseta – peab ju kuidagi oma elu ära sättima! Ja selge, et ka oma meest hakkab ta petma ilma armastuseta. Aga kõik see ometi ei kustuta nälga. Ei kustuta ka kiunuv armastus laste vastu.
Kuidas Nataša ka ei põlgaks oma kodakondseid, ometi kallistab ta neid pidevalt, musitab ja surub end nende vastu, lõkerdab naerda ja lausub samas hirmsaid julmi sõnu – ajab neid kodust minema. Ometi ei saa ta sinna midagi parata – nii väga vajab ta kallistusi, täisverelist elu, soojust, et on võimeline selle hammastega enesele kätte närima.
Uus „Kolm õde“ (koos kõikide nende pretensioonidega, mida võib talle esitada: pisut veniv, pisut loid esimene vaatus, kohati mitte just kõige selgemini paigutatud rõhud) Eesti Draamateatri laval osutus ajastu diagnoosiks. Tänasele päevale kohtuotsuse langetajaks.
Armastuse puudumine – selle ustava, tundelise, ennastunustava ja ohverdava, mis heidab kõik oma annid lõkkesse „lihtsalt niisama“ – ei saanud jätta mõjutamata inimeste elusid. Inimesed on vedrudena kokkusurutud: õgvenevad võitluseks, tööks, bisniseks, võimuks, eduks. Muuhulgas ka asiseks eduks armastuses: kinni krabada, äkilise rünnakuga võiduni! Aga need mõistuse ja tahte, arvestuslikud ja strateegilised võidud viivad lõppkokkuvõttes ikkagi sellesama krahhini.
Ülimalt julge lahendus! Aplaus teile!

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

«Три сестры» в Драме и чеховские обиды
Елена Скульская

«Три сестры» А.П. Чехов. Эстонский драматический театр. Режиссер: Хендрик Тоомпере мл. Художник: Эрвин Ыунапуу. Роли исполняют: Керсти Хейнлоо, Мерле Пальмисте, Марта Лаан, Лийс Хааб, Майт Малмстен, Ян Ууспыльд, Таави Тепленков, Хендрик Тоомпере мл.-мл.

Чехов говорил: на сцене люди обедают, пьют чай, а в это время рушатся их судьбы. И обманывал. Судьбы рушатся, а даже чаю не дают.
Усталый, раздражающий голод и саднящая жажда, которые невозможно утолить — ведь рушатся судьбы и не до мелочей — становятся как раз теми мелочами, которые добивают окончательно. Как, может быть, было с самим Чеховым, больным, лишенным заботы, заморенным диетами.
В «Трех сестрах» и самовар дарят, и стол к завтраку давно накрыт, а Вершинин все повторяет «Мне пить хочется. Я бы выпил чаю». Потом: «Я сегодня не обедал, ничего не ел с утра». И еще через страницу: «Чаю хочется. Полжизни за стакан чаю! С утра ничего не ел».
Когда же чай, наконец, дают ему, отвечает: «Чаю не буду пить». То есть дело, разумеется, не в самой еде, а в метафоре о голоде и жажде.
«Три сестры», поставленные Хендриком Тоомпере младшим в Эстонской драме, эту, может быть, важнейшую для Чехова метафору учитывают, и именно на еде строят лучший образ спектакля — образ Андрея Прозорова в «наивкуснейшем» исполнении Майта Малмстена.

Жажда любви

Обрюзгший, задыхающийся, приволакивающий ногу Андрей — брат трех сестер — постоянно ест; ест аккуратно, не жадно, отправляя в рот маленькие кусочки. Пот выступает на лбу, а он все ест, жена изменяет, а он ест, ест ночами, при свете фонарика... Еда не насыщает, как не насыщает жизнь...
Собственно, весь спектакль про жизнь, которая не может ни насытить смыслом человеческое существование, ни утолить духовную жажду.
Меня всегда смущал финал «Трех сестер»: Ирине сообщают о том, что ее жених только что убит на дуэли, и ровно через реплику — ничего не отыграв, ничего не пережив — она уже философствует: «Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн...»
И Ольга добавляет: «Музыка играет так весело, бодро, и хочется жить!»
По-разному разрешают это противоречие разные режиссеры. Мне показался чрезвычайно любопытным ответ, который дает Хендрик Тоомпере: сестры сами никого не любят, они не способны к любви, они только томятся жаждой — вот и их никто не любит.
Ольга (Керсти Хейнлоо) раздражается и кричит на сестер, оправдывая свое поведение усталостью и головной болью.
Маша (Мерле Пальмисте) изменяет безвольному, скучному, прилизанному, невыносимо пресному мужу (Таа¬ви Тепленков) с таким же, по сути, пресным, безвольным, болтливым Вершининым (Ян Ууспыльд).
Любовник и муж похожи, метаться от одного к другому вроде бы и нет смысла.
Оба столь инертны и пассивны, что на месте Маши, захватившей обоих, могла бы оказаться практически любая женщина — Кулыгин, как он сам признается, мог бы жениться на любой из сестер, да и Вершинин уже женат второй раз. Будь Маша свободна и прояви чуть больше энергии, Вершинин философствовал бы и просил чаю всю оставшуюся жизнь у нее в доме...
Ирина (Марта Лаан) вообще подменяет своей музыкальностью какие-либо нежные чувства. И ее обещание выйти замуж за Тузенбаха (Хендрик Тоомпере мл.-мл.) можно объяснить только предчувствуем его гибели — мол, обойдется...
На сцене все время стоит красный мотоцикл. Ясно, что никто и никуда на нем не уедет. Но его можно использовать, как кушетку, коляску для ребенка. Мотоцикл — часть интерьера, потерявшая свою изначальную сущность и обжитая согласно обстоятельствам. Художник — Эрвин Ыунапуу.
Весь спектакль пропитан энергетикой нервных, неудовлетворенных, почти озлобленных своей жаждой счастья женщин. Мужчины ничего не могут им дать, кроме ватной покорности, непротивленчества, бессмысленной болтовни.
Нет, конечно, военные способны еще напиться, буянить, рушить мебель, даже пострелять, потопать армейскими ботинками, посидеть за столом в тельняшках.
Но ведь к любви и страсти все эти действия не имеют ни малейшего отношения. Стрельба и жестокость очень часто как раз — проявление мужского бессилия и страха перед жизнью.

Злая истерика

Крайняя, почти клиническая степень истеричности свойственна Наташе (Лийс Хааб). Ясно, что она выходит замуж за Андрея без любви, — надо же как-то устроиться! Ясно, что без любви начинает ему изменять. И все это — не насыщает. Не насыщает и визгливая любовь к детям.
Как бы Наташа ни ненавидела своих домочадцев, она постоянно их обнимает, целует, прижимается к ним, тискает, хохочет, и при этом говорит страшные жестокие слова, выселяет из дома. Однако ничего не может с собой поделать — ей очень хочется объятий, хочется жизни, хочется тепла, которые она готова выгрызать зубами.
...Новые «Три сестры» на сцене Эстонской драмы (при всех претензиях, которые можно к ним предъявить: несколько затянутое, чуть вяловатое первое действие, порой не совсем ясно расставленные акценты) оказались диагнозом времени. Приговором именно сегодняшнему дню.
Отсутствие любви — преданной, чуткой, трепетной, жертвенной, бросающей все свои дары в костер «зада¬ром», — не могло не сказаться на жизни людей. Люди сжаты, как пружины; пружины распрямляются для борьбы, дела, бизнеса, власти, успеха. В частности, и для делового успеха в любви: захватить, взять врасплох, победить! Но эти победы ума и воли, расчета и стратегии, в конечном итоге, приводят к тому же краху...
Очень смелое решение! Аплодисменты.