Newsletter

Stay informed on our latest news!

Красный холст и «красный» Мадрид (DzD)

17.10.2011

Красный холст и «красный» Мадрид
Борис Тух

Эстонский театр драмы открыл сезон двумя премьерами, между которыми есть неявная, но угадываемая связь: «Красный» голливудского сценариста Джона Логана и «Пятая колонна» Эрнеста Хемингуэя.

«Красный» – пьеса на двоих, главный герой тут – знаменитый художник-абстракционист Марк Ротко (1903-1970), в полотнах которого доминировали разные оттенки красного. «Пятая колонна» Эрнеста Хемингуэя (1899-1961) – самая «красная» вещь кумира моего поколения, она написана в осажденном франкистами Мадриде и проникнута симпатиями к республиканцам; оттенки красного Хэм тогда не различал. Коммунисты, социалисты, троцкисты... Американский военный корреспондент не считал нужным вдаваться в эти нюансы.

Нью-Йорк, мастерская художника, 1958
На малой сцене Эстонского театра драмы царит тщательно организованный сценографом Рийной Дегтяренко богемный беспорядок; холсты на подрамниках и на стенах по мере возможностей копируют подлинные работы Ротко. Постановщик Прийт Педаяс и исполнитель главной роли Айн Лутсепп, чей громогласный, неряшливо одетый, заляпанный красками Ротко кажется титаном эпохи Возрождения, и ассистирующий ему в роли подмастерья Кена Уку Уусберг добились главного: сложная для восприятия пьеса обрела живую, дышащую плоть.

«Красный» – интеллектуальная драма, она требует от публики, чтобы та не понаслышке знала Фрейда и Юнга, знала, кто такой друг и соперник героя Джексон Поллак и как он погиб. И понимала, о чем толкуют Ротко и Кен, поминая «Рождение трагедии из духа музыки» Ницше, разбираясь, что в искусстве от Аполлона (гармония), а что от Диониса (неистовство страсти).

Пьеса мне очень нравится, и я задавал себе вопрос: возможна ли ее постановка в нашем Русском театре. Знающие люди уверяли: вряд ли; у нас нет такой элитарной публики. А если и есть, то она малочисленна. Но мне с этим трудно согласиться, думаю, ее больше, чем кажется; да и все ли зрители премьеры (отборная публика!) понимали каждую реплику? Не уверен, что с работой Ницше знаком завсегдатай премьер министр культуры Ланг, хотя допускаю, что он в глубине души считает себя прекрасным, как Аполлон, и необузданным, как Дионис. Но трагедию стареющего художника, который, выпуская картины в мир, страдал, чувствуя, будто отпускает слепых младенцев в комнату, битком набитую бритвенными лезвиями, воспринимать надо не разумом, а чувством.

Ротко творил высокое искусство, искал сложнейшие цветовые решения, чтобы передать чувства и мысли зрителю, а тут пошла попса. Все для того, чтобы нравиться жующей публике... Искусство под поп-музыку и разносолы. А для Ротко это оскорбительно; ему заказывают серию картин для роскошного ресторана «Four Seasons» (названного в честь цикла Вивальди), и он принимает заказ, надеясь, что от его живописи и от музыки Вивальди еда застрянет в глотках нуворишей. А потом, поглядев, какая живопись нынче в моде, догадывается, что эта публика все сожрет и переварит. И возвращает аванс...

Собственно говоря, спектакль представляет собой почти что соло Лутсеппа; его молодому партнеру уделено ровно столько места, сколько оставил ему в своей вселенной Мастер, то есть почти ничего. Разве что монолог, в котором Кен рассказывает о гибели родителей, и удивительная сцена, в которой Мастер и Ученик грунтуют холст, пригоршнями бросая на него краску и кружась, словно в ритуальном танце. В этой сцене царит необузданное дионисийское начало, без которого нет подлинного творчества!

Мадрид, отель «Флорида», 1937

Вот этого-то начала и недостает в «Пятой колонне», поставленной Инго Норметом. Отчего режиссер взял пьесу Хемингуэя? Чтобы отдать дань памяти кумиру, чьи портреты в годы нашей юности имелись у каждого романтически настроенного молодого человека? Но чтобы поставить «Пятую колонну», требовалось преодолеть проклятие несовместимости пьесы с манерой постановщика.

Всё творчество Хемингуэя, начиная с первого его романа, «Фиеста», пронизано чувственностью. Это не только сексуальность, хотя и она, конечно, тоже, но – главным образом – способность нутром, кожей, всем своим существом ощущать мир и себя в нем. Режиссура Нормета стерильна (чтобы не сказать: фригидна), он идет от головы, от рассудка, да еще к тому же бывает чрезмерно осторожен. Он не решился безоглядно пойти за Хемингуэем, приняв в нем всё. Включая склонность к позерству, к нарциссизму, которые (наши достоинства порою есть продолжение наших недостатков!) очень часто очаровывают и составляют неповторимый аромат прозы Хэма.

Нормет фатально просчитался с выбором актера на главную роль. Раймо Пасс – артист умный, тонкий, но... Филип Ролингс – это мечта Хемингуэя о самом себе, мачо и супермен до мозга костей. Богемный американский журналист и ас республиканской контрразведки в одном лице. На эту роль требуется актер с мощной харизмой. Когда такой, кажущийся нам сильным и непобедимым, человек вдруг оказывается слаб, растерян, зритель чувствует удар аж в солнечное сплетение – уж этого-то он не ожидал! А Филип в исполнении Пасса – рефлектирующий интеллигент, притворяющийся бойцом; как-то не верится, что он способен вышвырнуть из гостиничного номера занудного коллегу Престона (Таави Тепленков), который уныло клеится к роскошной блондинке Дороти Бриджес. А Филип не без оснований считает ее своей женщиной. Дороти (Мерле Пальмисте) – самый убедительный образ спектакля; неотразимая красотка, словно сошедшая с экрана голливудских фильмов 1940-х годов. Большего не требуется!

Все-таки автору надо доверять

Режиссер снижает патетику образов. Великолепный монолог «Впереди пятьдесят лет необъявленных войн, и я подписал договор на весь срок. Не помню, когда именно, но я подписал...» Пасс произносит как бы стесняясь, под сурдинку, без героической убежденности и столь же героического позерства Филипа.

Управляющий отелем, который клянчит у американцев продукты (осажденный Мадрид голодает), человек, ищущий способ выжить в условиях войны, превращен в плоский шутовской образ (хотя играет его прекрасный актер Тыну Карк). Монтер (Тыну Аав), который постоянно пьян – от страха смерти! – выглядит совсем уж нелепым шутом. Анита (Марта Лаан), необузданная и простодушная девушка-марокканка, почему-то превращена в банальную шлюху.

Порою кажется: режиссер старается избежать упреков в излишней симпатии к республиканцам. Выкинута сцена, в которой Филип и его напарник, немец Макс (Сулев Теппард), изувеченный в гестапо, берут языка. Да, сцена сделана наивно, Хемингуэй позволил себе написать о том, чего не знал, но без нее композиция провисает. Зато начальник республиканской службы безопасности соronel Антонио (Мартин Вейнманн) из просто жестокого (а в этих службах иных нет) человека превращен в садиста. Режиссер ввел в спектакль две сцены пыток, в ходе которых Антонио раскладывает на столе никелированные хирургические инструменты и начинает орудовать ими, выбивая из несчастных показания...

«Пятая колонна» в пьесе – не только агентура франкистов в осажденном Мадриде. Это еще и человеческое, слишком человеческое (ну вот, и Ницше вспомнился) начало в натуре Филипа, его ранимость, его любовь к Дороти, все, что не дает втайне склонному к красивой жизни и достаточно циничному мачо превратиться в бойца без страха и упрека (в котором человеческого уже почти не осталось бы!). Затушевав и эту тему, режиссер разрушил не только атмосферу отчаянной борьбы уже обреченных людей, но и любовь-поединок Филипа и Дороти, ее убежденность в том, что чего хочет женщина, того хочет Бог, и его безнадежные попытки оставить любимую... Потому что чувство расслабляет.

Смысловые и чувственные потери режиссер попытался компенсировать театральностью. Сцены перемежает выход двух облаченных в черное уборщиц (Мария Кленская и Мари Лилль), которые строем, толкая перед собой швабры, проходят вдоль рампы. Вместо горького и жестокого авторского финала режиссер заставил Филипа застыть с чемоданом в руке посреди сцены, пока вращается круг с остальными персонажами. Проезжающими мимо того, что вложил в свою драму Хемингуэй.