Newsletter

Stay informed on our latest news!

Мотоцикл в доме Прозоровых (DzD)

27.02.2012

Мотоцикл в доме Прозоровых
Борис Тух

Точно такие же двустворчатые ворота, как в новой постановке «Трех сестер», вели в боксы с грозной боевой техникой в военной части 32057, где я два года с сомнительной пользой для обороноспособности державы отдавал родине патриотический долг...
Так сценограф Эрвин Ыунапуу оформил вход в дом сестер Прозоровых, а в самом доме повесил на стене в рамочку автомат Калашникова (композиция в духе поп-арт) и поставил в угол хит чехословацкого мотопрома 1970-х годов: двухцилиндровую «Яву-350» с коляской «Велорекс». Вероятно, покойный генерал Прозоров в свободные часы гонял на этом чуде техники, а иногда, возможно, и Андрей тайком от отца катал девушек, и первая же девушка, которая ласково с ним обошлась (Наташа), стала его нареченной. С таким размазней, каким играет Андрея Майт Мальмстен (актер брутальный, мачо в большинстве ролей; здесь он неожиданно тих и мягок), подобное вполне могло случиться. Когда открывается занавес (то есть ворота в бокс Прозоровых), обнаруживается, что на мотоцикле устроено ложе, на котором спит Ольга (Керсти Хейнлоо)...
Я подробно описываю визуальный образ «Трех сестер», поставленных в Эстонском театре драмы Хендриком Тоомпере-младшим, потому что для него предметная среда постановки имеет очень большое значение. Через нее может раскрываться смысл режиссерского решения, как в выпущенном три года назад «Вишневом саде», где персонажи ходили по подвешенной на цепях доске, на которой было изображено нечто вроде фрески. Это была основополагающая метафора спектакля: почва, уходящая из-под ног чеховских героев, была частью великой культуры, на смену которой шел «двадцатый век: еще бездомней, еще страшнее жизни мгла...» (Александр Блок).

Экскурсии в мир русской классики

До «Вишневого сада» Тоомере-мл. поставил «Бесов» Достоевского. Ломал роман через колено, пытаясь напрямую выйти на тему современного терроризма. Возможно, и получилось бы, если бы не длинный и откровенно иллюстративный первый акт, к которому нелогично пристегивалось все остальное. В результате не режиссер переломил роман, а Достоевский сломал и измочалил режиссера.
«Вишневый сад» был противоречивым; сразу раскрыв все свои карты, режиссер рассчитывал, что дальше спектакль покатится по инерции, за счет актеров, и некоторые роли в самом деле были сыграны удивительно, особенно нетривиальной казалась Раневская – Мерле Пальмисте, но дыры в ткани спектакля возникали одна за другой.
После «Трех сестер» складывается впечатление, что Тоомпере испытывает к русской классике горячую любовь, однако та не всегда отвечает ему взаимностью. А уж доктор Чехов после второго визита деликатно, но твердо заявляет режиссеру: «Что-то вы, батенька, зачастили к нам, а ведь новых вопросов у вас ко мне не возникло. Вы бы уж посетили меня годика через два. Тогда и поговорим!» Иными словами, режиссер со всей своей командой (многие актеры, занятые в «Трех сестрах», играли и в «Вишневом саде») вернулся в мир Чехова, помня, что ему там было хорошо, но не очень соображая, с какой целью. А ведь предупреждал Геннадий Шпаликов: «По несчастью или счастью / Истина проста: / Никогда не возвращайся / В прежние места. / Даже если пепелище / Выглядит вполне, / Не найти того, что ищем, / Ни тебе, ни мне».
Невнятность общего решения режиссер заслоняет броскими деталями, заставляющими зрителя гадать: что бы это значило? Винтажные костюмы сестер и военно-морские мундиры (но без погон, как в советском ВМФ до войны) намекают на то, что спектакль не привязан к какой-то определенной эпохе. Хотя те же мундиры и мотоцикл поначалу заставили задаться вопросом: уж не подготовил ли Тоомпере 15 лет спустя ответ Юрию Еремину на его постановку «В Москву! В Москву!»: мол, Еремин решал проблему ухода российской армии из провинциального городка с русской точки зрения, а Тоомпере попробует сделать это с эстонской. Ничего подобного.

Нервы у всех на пределе

Режиссер не очень далеко отходит от текста, вот только взвинчивает характеры: в пространстве спектакля мирное сосуществование различных нервных систем практически невозможно. Сакраментальное «В Москву! В Москву!» сестры произносят чуть ли не истерически – и без всякой надежды туда вернуться. Зато, чтобы придать вещественность, зримость их несбыточным стремлениям, режиссер проецирует на плоскости сценической конструкции виды современной Москвы (причем виды летние, а за кадром звучит сегодняшний прогноз погоды). Заканчивает первый акт Тоомпере совсем уж неожиданно: песенкой из «Приключений Электроника». Во втором акте, в сцене пожара, возникает проекция храма. Иконы, православие, Россия – общее место, за которым в спектакле мало что стоит.
Что же в сухом остатке? Не так уж и мало. Несколько небанальных характеров. В первую очередь – Соленый (Рейн Оя); в отличие от других персонажей он носит не мундир, а камуфляжную форму морпеха; в одной из сцен срывает со стены автомат и дает длинную очередь. Здесь угадывается судьба: Соленый повоевал в горячих точках, в Афгане, а может, и в Чечне, прошел сквозь кровь и грязь. Тузенбах (Хендрик Тоомпере-мл.-мл.) играет абсолютного раздолбая, к военной службе не приспособленного, этакого «ботана», и не может не раздражать Соленого, а убить человека для того – все равно что рюмку водки опрокинуть.
Снижен образ Вершинина. Ян Ууспыльд привносит в роль свой опыт работы в шоу-бизнесе и пошловатых театральных проектах – и, как ни удивительно, молодцу всё к лицу: подчеркнуто элегантный, единственный из офицеров, носящий положенный по форме белый шелковый шарф, Вершинин – краснобай и человек удивительно нечуткий. Впервые, кажется, зрителю ясно, что рассказывать любовнице о своих неладах со слегка ненормальной женой как-то некомильфо.
К тому же Маша (Мерле Пальмисте) нужна Вершинину куда меньше, чем он – Маше. Первая красавица Эстонского театра драмы Пальмисте словно берет напрокат у другой Маши, из «Чайки», черные платья и траур по своей загубленной жизни, ее длинные волосы цвета воронова крыла ниспадают в беспорядке на плечи и талию, Маша – явная ведьма (и, кажется, эротоманка), она пылает к Вершинину темной и жаркой плотской страстью, ну а он, типичный русский человек на рандеву, инстинктивно оберегает себя от того цунами чувств, который обрушивает на него любовница.
Гротескным сделан Кулыгин (Таави Тепленков) – он здесь анекдотичный обманутый муж, готовый искать жену даже в шкафах. Ирина (Марта Лаан) малозаметна. Зато Наташа (Лийз Хааб) – неуклюжая и зажатая вначале и нагло и тупо поучающая всех впоследствии, эдакая первая леди прозоровского дома, очень узнаваема. Ей бы поваренную книгу написать!
В отличие от Чехова, Тоомпере не очень верит в прекрасную жизнь лет сто или двести спустя, и посмеивается над слепой верой сестер. «Как бодро играет музыка!» – говорят они, а музыка-то льется самая заунывная. Грустно, грубовато, зато честно!