Newsletter

Stay informed on our latest news!

Золушка вернулась на круги своя (DzD)

14.09.2011

Золушка вернулась на круги своя
Борис Тух

Первая постановка «Игры в Золушку» Пауля-Ээрика Руммо (Тарту, «Ванемуйне», режиссер Эвальд Хермакюла, февраль 1969) вошла в легенду.

Воздух времени был пропитан послевкусием Пражской весны и парижского баррикадного мая. И глубоким разочарованием от того, что дать ответ на вопрос: есть ли что-то такое, что находится по ту сторону коммунизма, по ту сторону капитализма, более классное, более привлекательное, чем оба эти варианта, – не позволили, зажав бунтарям рты и связав по рукам и ногам.

Та «Игра в Золушку» была если не диссидентством в прямом смысле, то, как минимум, красивой фрондой; атмосфера в зале казалась насыщенной предгрозовым электричеством; все это следует еще помножить на тогдашний вольнолюбивый тартуский дух, непримиримый кo всяческой лжи (нынче Тарту посылает нам нечто противоположное!).

Но легенде лучше жить в памяти людской и не материализоваться заново. О чем, кстати, и пьеса: Принц спустя девять (в новой постановке – девятнадцать, и это очень важно!) лет приезжает в дом, откуда он взял в жены Золушку, и пытается выяснить, не подсунули ли ему подмену? И не получает ответа.

В одну и ту же реку

Но как прозвучит эта пьеса сегодня? Откровенно говоря, поначалу у меня возникло несколько скептическое отношение к новой постановке, которую осуществил с актерами Эстонского театра драмы Маргус Кастерпалу на театральном хуторе Сауэаугу. Пытаться дважды войти в одну реку – что может быть безнадежнее?

Я ошибся – и рад! Если режиссер и попытался войти в ту же реку, то в другом месте. Где глубже, интереснее, и на дне подстерегают всякие неожиданности.

Та, первая, «Игра в Золушку» воспринималась прежде всего как аллегория. Ни зритель, ни театр не были готовы к воплощению и восприятию той структуры, которую несла в себе пьеса. «Игра в Золушку» – сегодня это очевидно – несет в себе черты европейской интеллектуальной драмы, той ее ветви, что не стала до конца рациональной, не освободилась (да и не желала этого) от влияния символизма. Разумеется, решается такая пьеса исключительно в стилистике условного театра.

В 1969 году Эвальд Хермакюла только еще начинал поиски в этом направлении. Сегодня любой уважающий себя режиссер владеет приемами, которые сорок с лишним лет эстонскому искусству сцены еще только предстояло открыть для себя. В тот момент вопрос формы был не главным. Главным был вопрос: отчего любые наши благородные устремления мостят дорогу в ад; почему строй, объявлявший себя единственно справедливым (и в какой-то момент в это верилось!), оказывается таким же, как все прочие? Возможно, еще хуже.

Разумеется, и сегодня этот вопрос не отменен! В чем-то даже звучит острее. Но из плоскости социальной критики он, по крайней мере, частично, переходит в плоскость метафизики.

Хозяйка миражей

Сцена погружена в полумрак, в котором просматриваются четыре зловещие черные скульптуры, явно олицетворяющие власть (сценография Айме Унт). Хозяйские дочери (одну, постаревшую гламурную светскую львицу, играет Юлле Кальюсте, другую, неряшливую интеллектуалку, Кайе Михельсон) извлекают из протянутых с потолка до пола струн странную и тревожную мелодию. Затем обе дочери и Золушка (Бритт Вахер) собираются у ног восседающей в инвалидной коляске Хозяйки (Ита Эвер), которая читает девицам сказку о Золушке.

В пьесе этого пролога нет. Но он нужен для спектакля, чтобы обнаружилась странность этой истории. Вроде бы все повторяется – и все стоит на месте!

Хозяйка в исполнении Иты Эвер величественна, мистична и обманчиво доброжелательна. Grand Old Lady эстонского театра по обыкновению вкладывает в роль больше, чем есть в пьесе. В первой постановке образ Хозяйки был более или менее ясен: она олицетворяла Софью Власьевну, т.е. советскую власть. Здесь она олицетворяет Неизбежность, механизм, правящий всем миром и создающий миражи. Суть образа раскрывается в предпоследней картине, написанной – в отличие от остальных – пятистопным нерифмованным ямбом. В диалоге Принца (Тыну Оя) и Хозяйки, сыгранном с огромным эмоциональным накалом:

ПРИНЦ: Ужель, всезнающая, ты не знала, что вся земля наводнена дворцами, дворцы же теми, кто уверен, будто он состоит во власти иль при власти? Надеялась ли ты, что, обманув какого-то доверчивого принца, добьешься цели? (...) Просчиталась ты. Ведь тот дворец, куда ты дочь послала, не может быть средоточеньем власти. Его нигде нет!

ХОЗЯЙКА: Есть. Вот в этом доме! Там, где я. (...) Ты не ошибся, Принц, не ты один взял в жены девочку из захолустья. Ты не один увез себе невесту из дома моего. Они везде – в любом дворце живут мои агенты!

ПРИНЦ: Выходит, будто власть в твоих руках? Ты правишь миром? Но с какою целью?

ХОЗЯЙКА: А цели вовсе нет. Все лишь игра. Эксперимент. А результат каков – мне безразлично...

Между прочим, Хозяйка – единственная, кому впору хрустальный башмачок. И второй – на ее ноге. Понимайте, как хотите...

2011 – 19 = ?

Сегодня существуют два Пауля-Ээрика Руммо. Один – большой поэт, автор прекрасных стихов, многие из которых, в замечательных переводах Светлана Семененко, полюбились и русскому читателю. Другой – политик, член Реформистской партии (со всеми вытекающими последствиями). Бывший министр образования и культуры (при нем был принят Закон о реформе русской гимназии, который во всем своем безобразии проявился уже в наши дни); затем – министр народонаселения (пост, как выяснилось, бесполезный, синекура). Эти два Руммо играют на разных половинах поля, и оттого печальная и разрушительная романтическая ирония пьесы приобретает дополнительное измерение.

Принц застает (предположительно: настоящую) Золушку в тот момент, когда она выкладывает на торте испеченными в золе бобами число 19 – в честь 19-й годовщины бракосочетания Принца с той девушкой, которая была Золушкой по официальной версии.

2011 – 19 = 1992. Год прихода к власти правительства правых национал-радикалов, в котором поэт стал министром. И – мы вправе так думать! – год подмены настоящей Золушки – фальшивой. Той долговязой и пошлой кулемой, которую гротескно играет Вийре Валдма.

Пьеса Руммо сегодня не воспринимается с однозначностью аллегории. Под ее символы можно подставлять разные значения. Принц – носитель верховной власти – это народ. Мучительно взыскующий правды и справедливости. Но кроме этого Принца Тыну Оя с таким же блеском играет его придурковатого Двойника, который появляется только в одной картине, чтобы подробно продемонстрировать свою абсолютную неадекватность. Если Принц – народ, то его Двойник – электорат, делающий одну глупость за другой и с готовностью принимающий ту фальшь, которую ему подсовывает Хозяйка.

Но есть еще один многослойный образ, Хозяин. Гуйдо Кангур играет разочарованного интеллектуала, который все знает, все понимает, обо всем молчит, зато красноречиво и гордо расписывает свои прошлые заслуги. Свое пассивное сопротивление: «Я начал игнорировать некоторые мероприятия, проходившие у нас, чтобы таким образом саботировать их. К сожалению, я так и не узнал, отменялись ли из-за моего пассивного сопротивления эти мероприятия или все-таки состоялись... Вокруг нас пустота. Нами владеет страх, нам приходится постоянно бороться с ним, чтобы в смертный час, когда силы оставят нас, оглядевшись, мы не поняли бы, что страх был слишком страшным, а пустота слишком пустой. А на благополучие нечего надеяться!»

Вечная тема: власть сменилась, то есть сменилась вывеска. Суть осталась прежней. Описав эллипс длиной в 42 года, Золушка вернулась на круги своя. Поэт Руммо одержал победу над политиком Руммо